Previous Entry Share Next Entry
Массовая депортация 1933 г. : контекст
corporatelie
Для того чтобы читатель чуть лучше представлял исторический контекст публикуемых мною документов о депортации 1933 г. процитирую фундаментальные монографии О.В.Хлевнюка и С.А.Красильникова о сюжете.

"Помимо массовых арестов и осуждений к заключению, необходимо было обеспечить депортации сотен тысяч людей, намеченных к высыл­ке в связи с «раскулачиванием» и «чисткой» городов в рамках кампа­нии паспортизации. С целью размещения уже имеющихся огромных контингентов арестованных, осужденных к заключению и депортиро­ванных и создания условий для расширения карательных акций руко­водство ОГПУ выдвинуло план создания новой системы мест изоля­ции — трудовых поселков в отдаленных северных районах Западной Сибири и в Казахстане. Судя по имеющимся фактам, активное обсуж­дение этого плана началось в первых числах февраля. По некоторым свидетельствам, первоначально предполагалось зимой-летом 1933 г. отправить во вновь организуемые трудпоселения 3 млн человек, одна­ко очень быстро эта цифра была снижена до 2 миллионов (по 1 млн в Западной Сибири и Казахстане)[1]. Трудпоселенцы должны были заниматься исключительно сельским хозяйством, рыбными и кустар­ными промыслами. Благодаря этому, как рассчитывало ОГПУ, госу­дарство через год-два могло бы полностью освободиться от необходи­мости снабжать трудпоселки продовольствием, а в перспективе начало бы даже получать от них товарную сельскохозяйственную продукцию.
В правовом отношении трудпоселенцев предполагалось приравнять к спецпереселенцам первой волны — «кулакам»[2].
Документы, свидетельствующие о том, как зарождались и чем обос­новывались планы создания трудовых поселений и массовой ссылки, пока неизвестны. Однако очевидно, что в этой программе отразилось скептическое отношение руководства ОГПУ к лагерям и были реа­нимированы идеи о целесообразности сосредоточения значительной части заключенных на поселении в отдаленных районах, что упрощало (по сравнению с лагерями) их содержание и охрану[3]. Руководство страны поддерживало эти идеи единовременной депортации огром­ной части населения Европейской части СССР как метод репрессий в голодающей деревне, «чистки» городов и пограничных территорий, разгрузки мест заключения и некоторого смягчения голода. Создание дополнительных двухмиллионных «емкостей» для депортаций могло рассматриваться и как средство предотвращения массового бегства крестьян из особо голодающих районов, чему, как уже говорилось, власти пытались воспрепятствовать при помощи разного рода времен­ных мер, таких как организация кордонов.
В начале февраля 1933 г. руководство ОГПУ разослало в Казахстан и Западную Сибирь указания о подготовке к расселению двухмилли­онного контингента[4], однако сразу же столкнулось с резким противо­действием региональных руководителей. Секретарь Западно-Сибир­ского крайкома партии Р. И. Эйхе 10 февраля писал Сталину: «Это предложение совершенно нереально, объяснимо только тем, что това­рищи, составляющие наметку плана, не знакомы с условиями севера. Какие бы материальные ресурсы в помощь краю центр не выделил, это количество людей завезти, расселить, создать минимальные условия для зимовки за лето 1933 г. не можем». Эйхе сообщал, что даже после большой подготовки Западная Сибирь сможет принять вместо одного миллиона 250 - 270 тыс. человек[5].
В результате споров и согласований ОГПУ снизило общие перво­начальные лимиты вдвое, до 1 млн трудпоселенцев. 10 марта Поли­тбюро утвердило предложения ОГПУ «об образовании трудовых по­селков в районах Западной Сибири и Казахстана (по 500 тыс. человек в каждом крае)» и создало комиссию во главе с заместителем предсе­дателя ОГПУ Г. Г. Ягодой для установления окончательного разме­ра труд поселений и подготовки проекта постановления по вопросу о трудовых поселениях в целом[6] 20 апреля 1933 г. было оформле­но постановление СНК СССР об организации трудовых поселений ОГПУ, предварительно одобренное 17 апреля Политбюро[7]. Поста­новление возлагало на ОГПУ организацию трудовых поселений «по типу существующих спецпоселков», в связи с чем Главное управле­ние лагерей ОГПУ реорганизовывалось в Главное управление лаге­рей и трудовых поселений (в разряд трудовых поселений переводи­лись и прежние «кулацкие» спецпоселения). В трудовые поселения предписывалось направлять следующие категории: 1) «кулаков» и «саботажников» хлебозаготовок; 2) высылаемых в порядке «очист­ки» западной государственной границы (в основном на Украине); 3) арестованных в связи с паспортизацией городов («кулаков», вы­являемых на промышленных предприятиях, и «социально опасный элемент», уклоняющийся от выезда из крупных городов); 4) осуж­денных на небольшие сроки заключения (от трех до пяти лет вклю­чительно), кроме «особо социально опасных элементов». Последняя категория размещалась в трудпоселках с условием последующей до­ставки туда же семей. В соответствии с первоначальными предложе­ниями ОГПУ, постановление предусматривало использование труд- поселснцев в сельском хозяйстве, на рыбных и кустарных промыслах, а также применение к трудпоселенцам правового статуса «кулаков», депортированных в 1930-1931 гг. Для создания новых трудовых по­селков выделялись некоторые материальные ресурсы.
Хотя в постановлении не указывались лимиты численности но­вых трудпоселенцев, которым предстояло пополнить армию прежних спецпереселенцев, расчеты, судя по всему, делались на 1 млн человек. Несмотря на уменьшение первоначальных лимитов вдвое, реализа­ция этого плана означала бы существенную перестройку самих основ Гулага. Почти двухмиллионная сеть трудпоселений (включая старые «кулацкие» спецпоселки), будь она создана, по численности во много раз превосходила бы лагеря, в которых на 1 января 1933 г. содержа­лось чуть более 330 тыс. заключенных. Далеко идущие последствия имели также намерения перевести в трудпоселки осужденных на сро­ки от 3 до 5 лет. Ранее эти контингенты подлежали обязательному заключению в лагеря и, более того, составляли значительную часть лагерного «населения» - по данным на 1 января 1934 г., например, заключенные, осужденные на срок от 3 до 5 лет включительно, со­ставляли 53,7% всех лагерников[8]. Таким образом выполнение при­нятых решений на практике означало бы превращение лагерей в относительно немногочисленные зоны изоляции наиболее опасных уголовных преступников и политических заключенных. Основой Гу­лага стали бы не крупные лагеря, эксплуатирующие заключенных на строительстве индустриальных объектов, а сельскохозяйственные и промысловые (рыбный промысел, лесозаготовки, кустарное произ­водство) поселения. Несколько миллионов трудпоселенцев превра­щались в своеобразных государственных крепостных крестьян.
Первые эшелоны, заполненные истощенными, больными, полу­раздетыми и завшивевшими людьми, начали прибывать в районы новой ссылки в апреле 1933 г. Вместе с живыми и полуживыми из вагонов выгружали трупы. Местные власти старались поскорее из­бавиться от этих людей и нередко перегоняли их в отдаленные, со­вершенно не приспособленные к жизни районы. Своеобразным сим­волом начала трудовой ссылки стала трагедия, разыгравшаяся на острове Назино на севере Западно-Сибирского края. В мае 1933 г. здесь были высажены с барж более шести тысяч (два эшелона) труд­поселенцев — так называемый «деклассированный элемент», изъ­ятый во время чистки городов, в основном Москвы и Ленинграда. Благодаря тому, что трагедия в Назино получила достаточно широ­кую огласку и была предметом изучения ряда комиссий, мы распо­лагаем важными документами об этих событиях[9]. Наиболее полное и откровенное описание оставил инструктор Нарымского окружного комитета партии В. А. Величко в письме на имя Сталина[10]. Важно подчеркнуть, что, как будет подробнее сказано в следующем разделе, письмо Величко в сентябре 1933 г. рассматривалось в Политбюро. Изложенные в нем данные были подтверждены проверками несколь­ких комиссий. Величко писал:
«Сам остров оказался совершенно девственным, без каких то ни было построек. Люди были высажены в том виде, в каком они были взяты в городах и на вокзалах: в весенней одежде, без постельных принадлежностей, очень многие босые. При этом на острове не ока­залось никаких инструментов, ни крошки продовольствия [...] А все медикаменты, предназначенные для обслуживания эшелонов и сле­довавшие вместе с эшелонами, были отобраны еще в г. Томске [...]
На второй день прибытия первого эшелона, 19/V выпал снег, под­нялся ветер, а затем мороз. Голодные, истощенные люди, без кровли, не имея никаких инструментов и в главной своей массе трудовых на­выков и тем более навыков организованной борьбы с трудностями, очутились в безвыходном положении. Обледеневшие, они были спо­собны только жечь костры; сидеть, лежать, спать у огня, бродить по острову и есть гнилушки, кору, особенно мох и пр. Трудно сказать, была ли возможность делать что-либо другое, потому что трое суток никому никакого продовольствия не выдавалось. По острову пошли пожары, дым. Люди начали умирать. Они заживо сгорали у костров во время сна, умирали от истощения и холода, от ожогов и сырости, которая окружала людей [...] В первые -сутки после солнечного дня бригада могильщиков смогла закопать только 295 трупов, неубран­ных оставив на второй день. Новый день дал новую смертность и т.д.
Сразу после снега и мороза начались дожди и холодные ветры, но люди все еще оставались без питания. И только на четвертый или пя­тый день прибыла на остров ржаная мука, которую и начали раздавать трудпоселенцам по несколько сот грамм. Получив муку, люди бежали к воде и в шапках, портянках, пиджаках и штанах разводили болтушку и ели ее. При этом огромная часть их просто съедала муку (так как она была в порошке); падали и задыхались, умирали от удушья.
Всю свою жизнь на острове (от 10 до 30 суток) трудпоселенцы получали муку не имея никакой посуды. Наиболее устойчивая часть пекла в костре лепешки, кипятка не было. Кровом оставался тот же костер. Такое питание не выправило положения. Вскоре началось из­редка, а затем в угрожающих размерах людоедство. Сначала в отда­ленных углах острова, а затем, где подвертывался случай.
[...] Комендатурой острова были зарыты в землю тысячи килограм­мов муки, т.к. она находилась под открытым небом и испортилась от дождей. Даже та мука, которая выдавалась трудпоселенцам, попада­ла не всем. Ее получали так называемые бригадиры, т.е. отъявленные преступники. Они получали мешки муки на «бригаду» и уносили их в лес, а бригада оставалась без пищи. Неспособность или нежелание организовать обслуживание людей дошло до того, что, когда впервые привезли на остров муку, ее хотели раздавать пятитысячной массе в порядке индивидуальном, живой очередью. Произошло неибежное: люди сгрудились у муки и по ним была произведена беспорядочная стрельба. При этом было меньше жертв от оружейного огня, чем за­топтано, смято, вдавлено в грязь.
Надо полагать, комендатура острова и ее военные работники, во- первых, мало понимали свои задачи по отношению людей, которые были под их началом, и, во-вторых, растерялись от разразившейся катастрофы. Иначе и нельзя расценивать систему избиений палками, особенно прикладами винтовок и индивидуальные расстрелы труд- поселенцев [...]
Такие методы руководства и воспитания явились очень серьезной поддержкой начавшемуся с первых же дней жизни на острове распа­ду какой бы то ни было человеческой организации. Если людоедство явилось наиболее острым показателем этого распада, то массовые его формы выразились в другом: образовались мародерские банды и шайки, по существу царившее на острове. Даже врачи боялись выхо­дить из своих палаток. Банды терроризировали людей еще в баржах, отбирая у трудпоселенцев хлеб, одежду, избивая и убивая людей. Здесь же на острове открылась настоящая охота и в первую очередь за людьми, у которых были деньги и золотые зубы и коронки. Вла­делец их исчезал очень быстро, а затем могильщики стали зарывать людей с развороченными ртами [...]».
Всего, по оценкам местных работников, из шести тысяч назинских узников страшной смертью погибли от 1,5 до 2,0 тыс. человек[11].
Помимо описания ужасной гибели переселенцев на острове На- зино, в письме Величко ставился более общий вопрос об осущест­влявшейся «чистке» городов: «Беда еще в том, что среди прибывших на трудовое поселение есть случайные, наши элементы. Главная их масса умерла, потому что была менее приспособлена к тем условиям, которые были на острове и на участках и, кроме того, на этих това­рищей прежде всего упала тяжесть произвола, расправ и мародер­ства со стороны рецидива как в баржах, так и на острове и первое вре­мя на участках. Сколько их — трудно сказать, также трудно сказать кто [они], потому, что документы по их заявлению отбирались и на местах ареста органами, производившими изоляцию, и, главным об­разом, в эшелонах рецидивом на курение, однако некоторые из них привезли с собою документы: партийные билеты и кандидатские кар­точки, комсомольские билеты, паспорта, справки с заводов, пропуски в заводы и др. [...]
1.  Новожилов Вл. из Москвы. Завод Компрессор. Шофер. 3 раза премирован. Жена и ребенок в Москве. Окончив работу собрался с женой в кино, пока она одевалась, вышел за папиросами и был взят.
2.   Гусева, пожилая женщина. Живет в Муроме, муж старый комму­нист, главный кондуктор на ст[анции] Муром, произвол[ственный] стаж 23 года, сын помощник машиниста там же. Гусева приехала в Москву купить мужу костюм и белого хлеба. Никакие документы не помогли.
3.    Зеленин Григорий. Работал учеником слесаря Боровской ткац­
кой фабрики “Красный Октябрь”, ехал с путевкой на лечение в Мос­кву. Путевка не помогла — был взят.» и т.д.                                                                                  i
Точно определить, в какой мере трагедия на острове Назино была типичной, невозможно, так как столь подробные проверки в других местах размещения трудпоселенцев просто не проводились. Однако очевидно, что судьба большинства новых трудпоселенцев была ужас­ной. Планы создания миллионной системы трудопоселений провали­лись еще на начальной стадии их реализации. Ситуация стремитель­но ухудшалась. В начале мая в местах лишения свободы (тюрьмах, колониях, арестантских помещениях милиции, следственных изоля­торах О ГПУ), несмотря на предыдущие разгрузки и невероятно вы­сокую смертность, скопилось 777 тыс. человек[12], постепенно умирав­ших от голода и болезней. В переполненных лагерях в 1933 г. умерли 67,3 тыс. человек, или более 15% всех заключенных (даже в голодном 1932 г. смертность составляла 4,8%)[13]. Обреченные на смерть труд- поселенцы дополняли картину. Дальнейшее наращивание террора было невозможно уже по чисто техническим причинам.




[1]      Красильников С. Серп и Молох. Крестьянская ссылка в Западной Сибири в
1930-е годы М„ 2003. С. 95.                                       ...
[2]     Лубянка. Сталин и ВЧК-ГПУ-ОГПУ-НКВД. С. 399-406.
[3]     История сталинского Гулага. Конец 1920-х — первая половина 1950-х годов: Собрание документов в 7 т. Т. 2. Карательная система: структура и кадры / Ответ, ред. и сост. Н. В. Петров, Н. И. Владимирцев. М., 2004. С. 80-81.
[4]      Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД. Т. 3. Кн. 2. С. 270-271.
[5]    Спецпереселенцы в Западной Сибири. 1933-1938 гг. / Ответ, ред. В. П. Дани­лов, С. А. Красильников. М., 1994. С. 78.
[6]      РГАСПИ. Ф. 17. Он. 162. Д. 14. Л. 96.
[7]      ГА РФ. Ф. P-5446. On. 1. Д. 469. Л. 2-12; РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 921. Л. 67-74.
[8]      ГА РФ. Ф. Р-9414. Оп. 1.Д. 1155. Л. 7.
[9]      КрасилышковС. А. Серп и Молох. С. 100-106.
[10]    Письмо Величко известно по нескольким источникам. Оно сохранилось как среди материалов к протоколам заседаний Политбюро (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 992. Л. 20-30. Опубликовано: Источник. 1998. № 2. С. 59-67), так и в Новосибир­ском архиве (Спецпереселенцы Западной Сибири. 1933-1938 гг. С. 89-110).
[11]     КрасильниковС. Серп и Молох. С. 101.
[12]     ГА РФ. Ф. Р-5446. Оп. 15 а. Д. 1073. Л. 32.
[13]    Там же. Ф. P-9414. On. 1. Д. 2740. Л. 53.

Цит. по О.В.Хлевнюк. Хозяин. Сталин и утверждение сталинской диктатуры.М.2010.


"Очевидно, что начиная с 1931 г. власти, хотя и заявляли о прекращении массовых выселений крестьян­ства, но своей настойчивой пропагандой тезиса «о дальнейшем обостре­нии классовой борьбы в деревне» стимулировали создание устойчивых аппаратных установок на непрерывность и массовость репрессий в де­ревне. Нагнетанию обстановки способствовали также хаотичность и не­эффективность в осуществлении самих карательных действий в деревне, где год от года накапливалась критическая масса маргинальных элементов и групп (разоренные, но в силу разных причин оказавшиеся не вы­сланными «кулацкие» семьи, «самораскулачившиеся» хозяйства, вышед­шие из колхозов или «вычищенные» из них крестьяне, «кратники», «твердозаданцы» и т. д.). Усиление общей социальной нестабильности, затронувшей и города, куда направлялись потоки вынужденных сель­ских мигрантов, в сочетании с массовым беженством от голода в глубь страны и даже за границу (откочевки из Казахстана в Китай) подтолк­нуло большевистское руководство к мысли о проведении в первой по­ловине 1933 г. сразу трех тотальных «чисток» от «классово враждебного и преступного элемента» — в деревнях, городах и на приграничных тер­риториях, на чем настаивало руководство ОГПУ.
В недрах ОГПУ началась разработка принявшего гротескные формы и размеры плана принудительного перемещения из-за Урала в районы Западной Сибири и Казахстана и расселения с использованием органи­зационного опыта, материальных и кадровых ресурсов созданной к тому времени системы спецпоселений более 2 млн чел. — такими че­кистам виделись масштабы всеобщей «чистки» страны в начале 1933 г. Неизвестна реакция казахского руководства, но западно-сибирские ли­деры от имени секретаря крайкома партии Р.И. Эйхе стали добиваться если не полной, то хотя бы частичной отмены чекистского замысла, до­казывая его откровенную утопичность. В телеграмме, отправленной Эйхе в Политбюро 10 февраля 1933 г., говорилось: «Получили предло­жение ОГПУ принять до конца навигации 1933 г. для расселения в се­верных районах Западной Сибири 1 млн спецпереселенцев, из них 100 тыс. чел. для завоза до открытия навигации. Это предложение со­вершенно нереально, объяснимо только тем, что товарищи, составляю­щие наметку плана, не знакомы с условиями Севера. Какие бы мате­риальные ресурсы в помощь краю Центр не выделил, это количество людей завести, расселить, создать минимальные условия для зимовки за лето 1933 г. не можем <...> Летний завоз спецпереселенцев считаем возможным 250—270 тыс. чел. <...> считаем, что с нашей стороны было бы тяжким преступлением обещать выполнить совершенно нереальное предложение ОГПУ»3. Протест региональных лидеров заставил дирек­тивные органы приступить к межведомственным согласованиям, в ходе которых масштабы предстоящих депортаций в восточные районы стра­ны начали приобретать более зримые очертания. Один из будущих не­посредственных исполнителей акции тогдашний начальник СибЛАГа А.А. Горшков позднее отмечал: «В феврале месяце я был в командировке в Москве и там получил распоряжение соответствующих органов о переселении 3 000 000 чел. <...> Затем через пару дней стало известно, что будут идти 2 млн чел. — 1 млн в Казахстан и 1 — в Западную Си­бирь. Директивными органами было дано указание, чтобы проработать финансовые вопросы и относительно тех материалов, которые потреб­ны для этой операции. Причем было указано, чтобы сделать это по воз­можности дешевле. Было проработано несколько вариантов, затем была создана комиссия ЦК, затем вопрос разбирался в Госплане и там все минимальные требования, которые предъявило ОГПУ, как я знаю, были еще значительно срезаны <...> Когда я приехал сюда, то цифра поселенцев изменилась <...> 500 тыс. чел. в Казахстан и 500 тыс. чел. к нам в Западную Сибирь»4. Что же происходило в верхах после полу­чения Центром шифротелеграммы Эйхе?
Отвечая на запрос Сталина, касающийся существа опасений регио­нального руководства, Г. Г. Ягода в докладной записке от 13 февраля 1933 г. попытался отстоять первоначальный план ОГПУ, подчеркивая его освоенческие аспекты, намерение использовать «новый контингент» преимущественно в традиционных секторах экономики необжитых тер­риторий (сельское хозяйство, промыслы, лесозаготовки и т. д.), при этом он проявлял гибкость в определении размеров спецпереселений. Одновременно и Эйхе несколько смягчил обозначенные ранее позиции. В телеграмме на имя Сталина от 7 марта 1933 г. он сообщил: «Во из­менение нашей прежней телеграммы считаем [возможным] весной, летом 1933 г. принять, устроить [на] Нарымском и Тарском Севере 500 тыс. спецпереселенцев» .
10 марта 1933 г. Политбюро приняло своего рода промежуточное ре­шение: «1. Принять в основном предложение ОГПУ об образовании трудовых поселков в районах Западной Сибири и Казахстана (по 500 тыс. чел. в каждом крае). 2. Предложить комиссии в составе тт. Ягода (созыв), Межлаука, Благонравова, Чернова, Гринько, Яковле­ва, Фомина, Бермана рассмотреть и произвести проверку заявок ОГПУ, установив окончательные цифры и дать проект постановления по всему вопросу в целом»6. 1 апреля 1933 г. Политбюро одобрило предложен­ный упомянутой комиссией скорректированный план организации тру­довых поселений ОГПУ, который позже был оформлен как постанов­ление СНК СССР от 20 апреля 1933 г. Этот документ, будучи отраже­нием поспешности и ведомственного давления со стороны ОГПУ, позже неоднократно подвергался корректировке7.
Согласно данному постановлению, с весны 1933 г. началась реорга­низация системы ГУЛАГа, предполагавшая создание на территории прежде всего Западной Сибири и Северного Казахстана «трудовых по­селений по типу существующих спецпоселков для размещения в них и хозяйственного освоения вновь переселяемых контингентов» из числа следующих категорий: «а) выселяемые из районов сплошной коллекти­визации кулаки; б) выселяемые за срыв и саботаж хлебозаготовитель­ных и др. кампаний; в) городской элемент, отказывающийся в связи с паспортизацией выезжать из Москвы и Ленинграда; бежавшие из дере­вень кулаки, снимаемые с промышленного производства; д) выселяе­мые в порядке очистки государственных границ (Запада и Украины); е) осужденные органами ОГПУ и судами на срок от 3 до 5 лет вклю­чительно, кроме особо социально опасных из них»8. Как видно из этого документального фрагмента, потоки принудительных миграций руко­водство страны решило направить в единое русло: ранее созданные спецпоселения с почти целиком крестьянским по своему составу насе­лением планировалось превратить в «трудовые поселения», весьма пе­стрые по социальному составу.
Пока шла межведомственная увязка вопросов, касающихся реализа­ции принимаемых решений, в западных и южных регионах страны уси­лиями карательной машины уже формировался «новый контингент» — осуществлялись массовые операции по «очистке» городов, приграничных территорий, задержанию и «сортировке» беженцев из пораженных голодом сельских районов Украины и Северного Кавказа.
Аналогичная организационная подготовка развернулась весной того же года и на территории Западной Сибири. 27 марта 1933 г. Запсиб-крайкомом ВКП(б) на места была отправлена директива о начале пред­варительной стадии будущей массовой операции. В ней, в частности, отмечалось: «[В] целях содействия организационному укреплению кол­хозов [зпт] очистки колхозов [зпт] совхозов и промпредприятий от классово враждебного элемента тире [в] этом году намечено произвести выселение из сельских местностей и городов преступного элемента сле­дующих категорий [тчк] ПЕРВАЯ Кулаки [зпт] вычищенные из колхозов [зпт] укрывшиеся [в] колхозах [и] подрывающие их извнутри путем вре­дительской деятельности расхищения колхозного имущества ВТОРАЯ Кулаков [зпт] не выселенных [в] 1930 тире 1931 годах из районов сплошной коллективизации ТРЕТЬЕ Кулаки [зпт] бежавшие [из] мест расселения [зпт] скрывающиеся [в] районах коллективизации [и] про­никшие [в] колхозы [зпт] на промпредприятия [зпт] транспорт [и] про­чие ЧЕТВЕРТАЯ Преступный элемент из числа единоличников [зпт] демонстративно организующий срыв зпт саботаж весеннего сева [и] вы­полнение других государственных заданий ПЯТАЯ Преступный деклас­сированный элемент [в] крупных городах [зпт] промцентрах [зпт] транспорте [тчк]»9. Во избежание «перегибов», сопутствовавших любым высылкам, директивой устанавливалась процедура проверки данных, которые готовились на местах специально создаваемыми в районах для этих целей «тройками» в составе председателя райисполкома, члена бюро райкома партии и начальника районного отделения ОГПУ.

<...>


Кампания по высылке из сельской местности в конце мая — первой половине июня 1933 г. не избежала «перегибов». В выступлении 4 июля 1933 г. перед начальниками вновь создаваемых политотделов МТС пол­пред ОГПУ по Западной Сибири Н.Н. Алексеев отмечал: «...когда спра­шиваешь район, сколько у него кулаков есть, то он отвечает — 360—250 и т. д. Мы даем разрешение выселить 100 человек, а когда начинаем выселять, подбирать этих кулаков, чтобы не допустить ошибок, прове­ряем, то оказывается 70 набрали, а больше нет. А запрос большой сек­ретарь райкома подписал и всякая такая история. Вот эти извращения у нас кое-где были»21. Говоря о широко распространенной практике массовых репрессий, Алексеев сделал весьма интересное признание: «В других краях поступили еще хлеще, как, например, на Северном Кав­казе. Причем арестовывали в деревнях кто кому не лень, столько, сколько влезет и даже больше того, что влезет в тюрьму. Забили все тюрьмы, начали импровизировать, устраивать подвалы, загонять туда людей и т. д. Вот, например, Северный Кавказ в порядке выселения в трудовые поселки стал очищать свои курортные местности и выселял всяких людей, в частности, прислал к нам кулака 103 лет и женщину 86 лет выселил в трудпоселок, как проститутку (в зале смех)»22. В своем достаточно вольном изложении событий, связанных с проходившей в эти месяцы массовой депортацией в северные территории Западной Си­бири из европейской части страны «новых контингентов», Алексеев обошел драму массовой гибели людей на одном из островов на Оби, вошедшую в историю как Назинская трагедия.
Эшелоны с людьми, причисленными к упомянутым выше шести ка­тегориям и определенными для размещения во вновь создаваемых труд-поселениях, начали поступать в пункты сбора (Томск, Омск, Ачинск) уже с 9 апреля 1933 г. За месяц до начала навигации (первые числа мая) в регион прибыло 33 493 чел., а до начала июня еще 5 229 чел., всего 38 722 чел. Прибывших чекисты разделяли на группы «сельского населения 22 591 чел., городского и пригородного 8 165 чел., городского рецидива 7 966 чел."23.

Цит. по С.А.Красильников.Серп и Молох. Крестьянская ссылка в Западной Сибири в 1930-е годы.М.: «Российская политическая энциклопедия» (РОССПЭН), 2003.

  • 1
Почти двухмиллионная сеть трудпоселений...

Размах фантазёров все шире и шире, дело Солженицина живёт и процветает.

"Вывсёврёти" (с).

Нет ничего проще - докажите, что указанные документы, в частности, письмо Величко, являются подделками. Докажите, что весь огромным массив "вторички", рассеянный в том числе и по региональным архивам - "вброс Хрущева". И будет вам тогда почет, уважение и красный бант на лацкан.

Насколько я понимаю в основном данные взяты именно из работы Красильникова? И вот еще вопрос - ссылки на документы в архиве взяты оттуда же?

Тут выдержки из двух классических монографий- труд О.В.Хлевнюка (первый отрывок) и монография С.А.Красильникова (второй отрывок). Несмотря на то, что работа Красильникова имеет ярко выраженный региональный контекст, это одна из самых профессионально написанных работ по проблематике системы спецпоселков в отечественной историографии.

Ссылки на документы из книги Хлевнюка.

Честно говоря, для меня это является открытием...


Получается (как следует из письма Величко) - что арестовывали первых попавшихся людей на улицах? Или только беспаспортных? (по=моему, паспортизация велась при наличии жилья и работы из утверждённого списка заводов, иначе паспорт не выдавался и эти люди могли оказаться в жерновах).

На Дальнем Востоке, в частности в Приморье, паспортизация была одним из инструментов удаления нежелательных элементов. Объявлялась пограничная зона, проживание в которой строго регламентировалось и наличие паспорта было обязательным, а потом решался вопрос кому выдать паспорт. Те, кто не получил его, должны были принудительно покинуть погранзону. Чаще всего в спецпоселения.

Красные кхмеры

оказывается, были просто жалкими плагиаторами.

Не забывайте про Дальний Восток. Туда тоже массово ссылали, как с самого региона, так и с центра страны


Спасибо большое за наводку, ознакомлюсь.

Спасибо, что пишете на эту тему!

Ну тут надо благодарить авторов цитируемых монографий, а не меня. Я просто публикую оригиналы документов в рамках этого сюжета 1933 г.

У меня вопрос. Брат моего прадеда умер в октябре 1941 года в Самарлаге (есть справка) от миокарда.
Приходилось ли Вам сталкиваться с такими заключениями и можно ли это рассматривать как физическое уничтожение (расстрел) с отпиской как естественная смерть?
Даже если это действительно смерть от сердечного приступа, то надо полагать, что причиной её наступления было заключение в систему ГУЛАГа. Получается, что статистика лукавит и учитывает только официально зарегистрированные случаи расстрела, а подобные смерти списывают на болезни. Хотя она является прямым следствием репрессий - заключение под стражу и создание условий, приведших к смерти человека.

  • 1
?

Log in

No account? Create an account