?

Log in

No account? Create an account
Previous Entry Share Next Entry
Рассказ Уварова Ивана Ионовича, сотрудника УРО СИБЛАГа и свидетеля Назинской трагедии.
corporatelie
Свидетельство, записанное много лет спустя после Назинской трагедии - рассказ сотрудника учетно-распределительной части Александро-Ваховской штрафной комендатуры Сибирского ИТЛ, который, собственно, "принимал" злополучные этапы с "деклассированными элементами" на остров Назино весной-летом 1933 г. Пока публикую текстовую транскрипцию- как только соберу достаточно средств, закажу из архива сканы оригинала.

РАССКАЗ
Уварова Ивана Ионовича
2 апреля 1988 г.
г. Энгельс

Я родился 19.IX-1913 г. в семье фельдшера в г. Майкопе Краснодарского края. В 1930 г. отец решил проведать своего однополчанина по первой мировой войне, который проживал в г. Мариинске Новосибирской области. Он был одет довольно колоритно (по сибирским понятиям): шуба-поддевка, шапка- кубанка, красный башлык вокруг шеи. Видимо, это его и по¬губило. Где-то у Новосибирска его ссадили с поезда "органы" без каких бы то ни было обвинений, просто подозрительный "тип". Целый год его гоняли по тюрьмам без единого допроса. В 1931 г. он попал в Томск. Здесь формировался этап спецпереселенцев в Александрово-Ваховскую участковую комендатуру. Его прикрепили к этапу для сопровождения в качестве медика.
Летом 1931 г. мы с братом Степаном, разыскивая отца, приехали в с. Александровское, причем я намеревался сразу же вернуться в Томск и поступать учиться в Томский универ¬ситет. Однако из Александровского меня не выпустили, комендант объявил, что мы теперь тоже спецпереселенцы. Я стал работать учителем (только что окончил десятилетку), а отец был прекрасный фельдшер, известный на весь район. В 1935 г. меня "за хорошую работу" восстановили в правах, ко¬торых, кстати, никто не лишал, выдали паспорт мне и подрос¬шему брату, который окончил семь классов.
В 1936 г. я поступил в Томский университет, а брат в сельхозтехникум. В 1937 г. мы со Степаном приехали к отцу на каникулы, а тут загудела "ежовщина". В июне 1937 г. нашего отца превратили во "врага народа", у нас с братом отобрали паспорта, и мы снова стали "спецами". К работе учителем ме¬ня, как сына "врага народа", не допустили. Пошел корчевать тайгу под пашню в спецпереселенческом колхозе.
В 1939 г. мы с братом "вырвались", брат уехал в Майкоп, а я поступил в Томский пединститут на курсы учителей 5-7 классов. Когда началась война, я работал директором семи¬летней школы в Михайловском районе Новосибирской облас¬ти. 13 ноября 1941 года меня забрали в армию. Через четыре месяца - Брянский фронт.
Во время работы в Александровском с 1931 по 1935 год я в каникулярное время подрабатывал в отделе учета в комендатуре. Историю с Назинским островом знаю "по первоисточникам", ибо сам в качестве статистика принимал "назинцев" и отправлял их по поселкам. В моем рассказе нет никакого домысла, однако за цифры я не ручаюсь, они приблизительны. Мой друг А. Карагодин - это я сам. Фельдшер Кувшинов - мой отец, который мне многое рассказывал о положении на острове. Богданов и Цепков - имена подлинные, правдивые.
Остров Назинский
Мой старый друг, Андрей Карагодин, тихо угасал у себя дома. Его "доедал" рак легких. Он знал, что до "финиша" подать рукой, относился к этому спокойно, философски, и толь¬ко жену временами просил не говорить на эту тему. В одно из моих посещений он достал из-под подушки тетрадь, протянул ее мне и сказал: "Возьми, пожалуйста, дарю тебе. Прочитай. Подумай: может теперь как раз время пустить этого "голубя" в свет, на волю. Двадцать пять лет пролежал он под подушкой. Просился на волю, да не мог я въевшегося в душу страха перебороть. А теперь мне бояться нечего. Все равно через неделю-другую концы отдам. Написал я все это после того, как прочитал "Один день Ивана Денисовича" Солженицына. Все читали и ахали: "Ах, что было! Ах, какой кошмар!". А я подумал: "Разве ж то кошмар? То детский лепет. Не видал ваш
Солженицын настоящего кошмара...". Разозлился и написал. Перед смертью клянусь тебе, что я ничего не выдумал. Все это я или своими глазами видел, или своими ушами слышал, не от "одной бабы", а из первоисточника. Может только чего-то не знал, что-то забыл, потому что было это очень давно, в 1933 году. А, может, в 1932. Не вспомню точно. Но ведь это дела не меняет".
После некоторой литературной обработки рукопись друга предлагаю читателям.
1. В самом северном районе Томской области, в райцентре Александровском, в 1931 году была создана "Александро- Ваховскя участковая комендатура". Штат ее был невелик, человек сорок вместе с бухгалтерией. Задача комендатуры - опекать сосланных сюда на вечное поселение раскулаченных во время коллективизации, так называемых "спецпереселенцев", а короче - "спецов". Чтобы они не разъехались, чтобы помочь им прижиться в этом непривычно суровом краю.
Будучи высланы со всеми семьями, "спецы" и не пытались бежать. Они дружно, умело и быстро строили себе села в отведенных местах, осваивали новые виды хозяйствования и больших хлопот комендатуре не доставляли. Было этих "спецов" немного, тысячи три, расселили их в четырех новых селах, что сами построили.
В конце апреля 1933 года комендант Цепков собрал всех своих подчиненных и глухим голосом пожилого человека обратился к ним:
- Товарищи! Я получил телеграмму из управления Сиблага. Слушайте внимательно: "Александро-Ваховская учкомендатура, Цепкову. В Ваше распоряжение направляется караваном барж три тысячи бывших заключенных для отбытия срока ссылки. Обеспечьте прием и размещение. Балан.".
Воцарилось гнетущее молчание. Грузный, с тяжелым свинцовым взглядом, комендант тихо и глухо сказал:
- Я прошу высказываться, что будем делать.
Мой шеф, начальник отдела учета Киселев, сверкнув раскосыми глазами на скуластом, выразительном лице, вскричал:
- Они что, сдурели там, в Новосибирске? Куда мы их примем? Три тысячи! Да у нас же нет никакого жилого фонда! А чем кормить? Положим, есть мука, а где хлеб выпекать? В районе же нет ни одной пекарни. И наши спецы, и старожилы хлеб пекут сами, дома. Это безумие! Не можем мы их принять!
Киселева поддержали еще несколько человек. Комендант слушал молча. Потом сказал:
- Я решил немедленно послать в Сиблаг телеграмму: "Принять ссыльных не представляется возможным из-за отсутствия материальных условий. Цепков".
Все дружно загудели:
- Правильно, товарищ комендант! Правильно!
А вечером того же дня комендант получил ответ на свою телеграмму: "Три тысячи отбыли в ваше распоряжение. Через неделю встречайте еще три. Балан.".

2. На утро комендант вновь собрал коллектив комендатуры, ознакомил его со второй телеграммой и попросил высказывать соображения - где разместить прибывающих. Все единодушно высказались, что ни в одном населенном пункте их размещать нельзя. Это привело бы к непредсказуемым последствиям. Три тысячи голодных людей дезорганизовали бы всю жизнь и коренных жителей, старожилов, и спецпереселенцев. После долгих обсуждений решили принимать прибывающий контингент на остров Назинский. В семидесяти километрах от Александровского, вверх по течению Оби, на высоком правом берегу, стоит село Назино. Против села остров длиной километра полтора и шириной около полукилометра. Разделенная пополам Обь с каждой стороны острова шириной не менее километра. Не каждый рискнет бежать вплавь. На острове есть старый осинник, реденький, а по берегам - густой тальник. Выгрузить на остров несколько десятков тонн муки, укрыть брезентом, поставить караул и выдавать каждому полкило муки в день. Тем временем в Назино срочно на¬чать строить пекарню. Ничего более разумного придумать не могли.

3. Киселеву под шестьдесят, а мне девятнадцать. Мы с ним - отдел учета. Тринадцатого апреля Владимир Андреевич, едва перешагнув через порог кабинета, изрек: "Ну, сынок, собирайся. Через пару часов в Назино идет наш катер "Быстрый". Едет группа приема под началом зам. коменданта Богданова. Отдел учета будешь представлять ты. Все учетные карточки сверить с личностями, неподтвержденных карточек - "мертвых душ", не принимать".
К часу дня мы были в Назино. А вскоре буксир притащил караван из нескольких огромных барж, под завязку набитых людьми. Караван причалил к острову, началась высадка. Она продолжалась до позднего вечера, так как сверка людей с документами шла довольно медленно. Почти все - мужчины, возрастом далеко за тридцать, с землистого цвета лицами, тусклым взглядом, обтрепанные, без всякого имущества. Лишь изредка на поясе висел котелок или кружка. Пройдя сверку, люди разбредались по острову, знакомились с новым местом жительства, подыскивали место для ночлега. Вечер был теплый, благостный. Все мы, сотрудники комендатуры, оставив на острове караул, переехали на катере в село Назино и разместились на ночевку в местной школе.

4. Утром первого мая я проснулся первым, потому что яркий солнечный луч бил мне прямо в глаза. Встал, подошел к окну, выглянул на улицу и сразу зажмурился. Все село, берег реки, остров посередине Оби - все было укрыто толстым слоем снега и нестерпимо сверкало под лучами яркого весеннего солнца. Крепко устав за прошлый день, я проспал сном праведника и не слышал, как гудел всю ночь штормовой ветер и валил сплошной лавиной мягкий, влажный снег. Теперь все стихло, небо синело девственной чистотой, панорама виделась редкостная для первого мая. Но ... каково же теперь нашим "гостям" на острове? Ведь они проводили ночь под открытым небом! Там же нет ни единой постройки. Только палатка для караула.
Проснулся комендант Богданов, разбудил всех остальных, мы наскоро позавтракали каждый своими запасами и поехали на остров. Снегу выпало почти по колено. Под лучами майского солнца он быстро наливался влагой, на земле оседал, а с деревьев обрушивался мокрыми комьями. Наши ссыльные вылезали из-под снега почти насквозь мокрые. Немного суше были те, кто успел захватить место под кронами старых осин. Люди отряхивались, поеживались, подставляли наиболее мокрые места теплым лучам солнца. От них валил пар. Они постепенно собирались к палатке караула, рядом с которой лежал большой штабель мешков с мукой, предусмотрительно укрытый брезентом.

5. Чтобы в Назино построить пекарню, надо было сначала построить хоть самый примитивный кирпичный завод. Все это требовало времени и немалого. А кормить людей надо сейчас. Богданов посылает двух вахтеров обойти и всех собрать к складу муки. Минут через пятнадцать толпа мокрых и жалких людей разноголосо приглушенно жужжала, прижимаясь друг к другу, в надежде согреться.
Богданов, и без того непомерно высокий, взобрался на пенек, и толпа быстро стихла. Все ждали, что скажет начальник, чем порадует. И он сказал: "Граждане ссыльные! У нас нет для вас жилья. Нет ни столовой, ни пекарни. Когда-то будет, а пока жить будете здесь, на острове Назинском. Обустраивайтесь, кто как может. А с питанием так: каждое утро с восьми часов строиться в очередь к складу, каждый получает полкило муки и - до завтра. И не вздумайте получить два раза. Замечу - пристрелю на месте. А сейчас - в очередь становись!".
Толпа поспешно стала строиться в очередь. Первые уже начали получать. Кладовщик из развязанного мешка зачерпывал поллитровой кружкой муку, досточкой смахивал в мешок все, что было выше краев кружки, и высыпал очередному. Во что? У кого что было. Изредка в котелок или в такую же алюминиевую кружку. Это счастливчики. Можно баланду сварить. В шапку или в фуражку - тоже неплохо. Но у многих не было ни посуды, ни головных уборов. Такой бедолага подставлял полу пиджака или пальто. Очередь двигалась быстро. Те, у кого не было посуды, сразу шли к берегу, пристраивались поближе к воде, кто как мог - заправляли муку в рот и горстью воды запивали ее. За несколько минут вся мука была в желудке и запита речной водой, мутной и холодной.

6. Через неделю пришел еще один караван со ссыльными. Еще три тысячи. Из так же высадили на остров. Остров стал похож на огромный муравейник, потому что он кишел людьми. Поскольку не было туалета, оправлялись кто где хотел, оттого воздух был изрядно насыщен зловонием. Началась эпидемия дизентерии. Из комендатуры прислали Кувшинова, поставили для его "медпункта" палатку рядом с палаткой караула. Чтобы как-то разгрузить остров, людей наиболее здоровых и крепких стали эвакуировать. Грузили на малую баржу человек двести, мешков пятьдесят муки, топоры, лопаты, пилы, гвозди и одного вахтера. Катер "Быстрый" брал баржу на буксир и вез в какой-либо из притоков Оби - небольшую таежную речку. Увозил километров за сто, высаживал людей на берег, в первобытную тайгу, и вахтер говорил: "Вот вам новая родина. Вот топоры и пилы. Вот лес бесплатно и без нормы. Пилите, рубите, стройте себе дома, готовьтесь к зимовке. Благо до зимы еще есть времечко".
Вахтер с людьми и мукой оставались, а катер с баржой возвращался назад, чтобы вывезти очередную партию в какую-нибудь другую речку или в эту же, но еще подальше. Эвакуация шла медленно, а эпидемия разгоралась бурно. Фельдшер валился с ног, чуть не круглые сутки принимая больных. Люди начали умирать. В комендатуру полетели донесения Кувшинова и Богданова: "Лекарства кончаются. Смертность катастрофически растет. Если сначала умирало по
4- 5 человек в день, то теперь уже по 40-50 человек. Срочно нужны лекарства, срочно надо ускорить эвакуацию. Остров предельно инфицирован
". Комендант Цепков бомбил телеграммами управление Сиблага в Новосибирске, требуя или срочной радикальной помощи, или эвакуации людей куда угодно в другое место. Сиблаг отмалчивался.

7. Комендатура размещалась в деревянном здании барачного типа, наскоро построенном специально для этой цели.
Большинство "кабинетов" отделялись друг от друга не капитальной стеной, а тесовой перегородкой. Если в одном кабинете говорят не очень тихо, то в соседнем все слышно. Как-то в начале июля я пришел на работу с небольшим опозданием. Мой шеф посмотрел на меня с укоризной и сказал тихонько: "Сынок, будем говорить только шепотом. В соседней комнате разместилась комиссия из Сиблага. Надо прислушаться, может услышим что-нибудь интересное".
Чуть позже я узнал, что комиссия уехала на остров Назинский и два дня в соседней комнате была тишина. На третий день Киселев приболел и на работу не пришел. Я был один. Перед концом рабочего дня в соседнюю комнату вошло несколько человек. Солидный голос сказал: "Садитесь!". И начался допрос. Я сразу же понял, что допрашивают кого-то из тех, кто жил на острове.
- Скажите, Гвоздев, это правда, что Вы выбивали зубы больным и умирающим?
- Правда.
- Зачем?
- Чтобы добыть золотые коронки.
- Зачем?
- Променять на махру. Курить же хочется. А у вахтеров за каждую коронку можно было получить спичечную коробку или целых две газеты, шоб цигарки крутить.
- Так... И много Вы выбивали зубов?
- Сколько надо, столько и выбивал. В заначку не складывал. Все менял на махру, сам курил и друзей угощал.
- Ясно. А теперь Вы, Углов. Это правда, что вы ели человечье мясо?
- Не, неправда. Я ел только печенку и сердце.
- Расскажите, как Вы это делали, подробно.
- Очень просто. Как шашлык делают. Из ивовых прутиков делал шампурчики, нарезал кусочками, нанизывал на шампур- чики и поджаривал на костерке.
- А у каких людей Вы добывали себе мясо? У живых или у мертвых?

- Зачем же у мертвых. Это ж падаль. Я выбирал таких, что уже не живые, но еще и не мертвые. Видно же, что доходит, через день-два все равно дуба даст. Так ему ж легче умереть будет... Сейчас. Сразу, не мучиться еще два-три дня.
- Какая же Вы скотина, Углов! Ведь самые дикие людоеды во всем мире перестали уже человечину жрать, а Вы же культурный человек, десять классов окончили!
- Ха! Людоеды. Так они где живут? На островах Тихого океана! У них и кокосы, бананы и ананасы. А вот на наш Назинский бы их загнать - поглядел бы я. Не то, что сердце и печенку, и все кишки пожрали бы с потрохами.
- Ну что ж. Дело ясное. Еще по доброму сроку схлопочете. Придется вас везти в Новосибирск, на "переаттестацию".

Оба ссыльные наперебой радостно загалдели: "Ото добре! Нехай еще срок! Там хоть крыша над головой и баланду вареную дают, а не муку с речной водой. Спасибо, начальник, уважил. А то ведь здеся рано или поздно загнулись бы .".
Потом привели каких-то других. Начали их допрашивать. Но рабочий день у меня кончился, через час я обещал встретиться со своей девушкой, а потому не стал подслушивать допрос новых подследственных. На другой и на третий день в соседнем кабинете допрашивали все новых и новых. Мы с Киселевым уже перестали особо прислушиваться, слушали между делом, вполуха. Их ужасные "дела" мало чем отличались от вышеописанных. Через неделю комиссия всех подследственных погрузила на рейсовый пароход и вместе с ними отбыла в Новосибирск.

8. В конце июля из Новосибирска пришло сразу два парохода с пустыми баржами. Наконец, Сиблаг решил эвакуировать наших гостей. И с острова Назинского, и со всех поселков, что были разбросаны по речкам. Половина назинцев не могли своим ходом пройти на баржу - так они были больны или просто измождены. Их несли на носилках и складывали в трюмах барж. Катер "Быстрый" на малых баржах или больших лодках привозил людей с поселков, более крепких, все были на ногах, но в каждом поселке многих не досчитывались. Они бежали. Бежать было запросто: один вахтер на поселок, кругом тайга. Доведенные до отчаяния и питанием, и бесперспек¬тивностью своего положения, они покидали поселки и уходили куда глаза глядят. Не думаю, чтобы кому-то из них удалось выйти к железной дороге "Москва-Владивосток" и обрести свободу. На сотни километров кругом - болотистая тайга, изрезанная сотнями речек и речушек, полное незнание географии местности, отсутствие карты и компаса, невозможность показаться в деревнях старожилов - сразу же участковый схватит, невозможность сесть на пароход - пропускают только по паспортам - все это обрекало их на верную смерть в тайге от голода или болезни.

По окончании эвакуации мы с Киселевым "подбили бабки". Приняли мы 6000 человек, а отправили 2856. Остальные пошли "на распыл", "естественную трату". Киселев долго молчал, устремив взгляд куда-то за горизонт, потом сказал тихо: "Вот, сынок, как дешева человеческая жизнь. Чтобы убить скотину, ее сначала надо или вырастить, или купить. А людей бесплатно, без всяких хлопот убивают. Смотри, берегись, держи язык за зубами, не попади в эту мясорубку. А все, что видел и слышал - крепко запомни, но никому не рассказывай, а то сразу схлопочешь. Ведь доносы у нас теперь в моде, признак хорошего тона, доказательство большого патриотизма. Я уже достаточно стар и скорее всего не доживу до рассвета. А ты, чем черт не шутит, может и доживешь до иных времен, когда без риска для жизни можно будет рассказывать людям о нашем смутном и горьком времени".

9. Вскоре после эвакуации ссыльных коменданта Цепкова сняли с работы и вызвали в Новосибирск, в управление Сиблага. Больше о нем ни мы, сотрудники комендатуры, ни оставшиеся в Александровском члены его семьи ничего не слышали. Вероятно, он стал "козлом отпущения". Мы искренне жалели коменданта. Он был вполне порядочный человек, участник революции и гражданской войны. Но что мы могли сделать в его защиту? Даже свои сожаления и симпатии каждый держал при себе и боялся поделиться ими с товарищами по работе.
С тех пор прошло более полувека. В молодые годы, сразу после событий, я не записал этого. Боялся, а вдруг мои записи попадут кому-то в руки... Помнил наказ моего шефа. Через тридцать лет, после прочтения "Ивана Денисовича", начав записывать, понял, что многое прочно забыл. За четыре года на фронте в голове скопилось столько новых ужасов, что те, далекие, едва просвечивали из-под них. Поэтому мои записи хоть и целиком правдивы, но далеко не полно отражают те далекие события. И хотя, кажется, пришло, наконец-то долго¬жданное время, когда можно сказать правду, но я не могу побороть в себе въевшийся в душу страх. И потому прошу никому не показывать мою рукопись, пока я жив. Только после моей смерти. Это моя последняя просьба.

10. Работа в комендатуре для меня была лишь средством скопить немного денег на будущее. После эвакуации ссыльных я уволился, очень душевно распрощался со своим шефом и первого сентября с великим трепетом сердечным переступил порог Томского университета, который я воспринимал как самый священный храм науки. Исполнилась заветная мечта. Еще в школе я начал пописывать стихи. Переполненный радостью и, чего греха таить, гордостью за то, что смог- таки покорить такую вершину, как университет, я написал стихотворение:
На века
Мой дед полвека ползал на коленях,
Чтоб яблони в его саду цвели,
А в Октябре могучий русский гений Сад заложил для всех людей земли.
Гремели грозы градобойным смерчем И вырвать с корнем ярились наш сад,
А он цветет, и неподвластный смерти,
Сегодня стал прекрасней во сто крат!
Но сад есть сад, и он не терпит лени,
Ему нужна хозяйская рука,
И я, как дед, готов хоть на коленях Растить и холить сад наш - на века!
Это стихотворение стало моим кредо на всю жизнь. К со¬жалению, а может и к счастью, я не достиг больших высот в жизни общества, но до последних дней своих всякое дело де¬лал от всей души, любовно, с полной отдачей духовных и фи¬зических сил. И в этом смысле совесть моя чиста, как и мои карманы. Об одном жалею и одним огорчаюсь: а ведь мог бы сделать гораздо больше! Но вины моей в этом нет. Виноват отрезок истории Родины, в который уложилась моя жизнь.

Источник: ГАТО. Ф. Р-1993. Оп.1. Д.59. Л.2-9. Подлинник. Машинопись. Впервые опубликовано: Назинская трагедия. Серия: Из истории земли Томской. Документальное научное издание. Томск: Изд-во «Водолей», 2002. 220 с. (11,7 п.л.). Составитель д.и.н. С.А.Красильников.

  • 1
Очень интересный рассказ !
А в связи с чем Уваров его написал, и как оригинал попал в архив ?

Рад что показалось интересным.

Насколько я понимаю- рассказ был записан и помещен в архив в рамках проекта по сбору воспоминаний о Назинской трагедии, инициированным местным краеведческим музеем и отделением "Мемориала".

Спасибо, интересно. В свете последних "событий" глаз сам цепляется за псевдоним "Карагодин".

участник революции и гражданской войны порядочный человек?

С точки зрения автора (который все же сотрудник ГУЛАГа). Сколько людей столько и перспектив.

Дед мой расказывал, что их так же привезли на барже, сгрузили н берегу, и дали норму ягоды собирать.

Спасибо вам за вашу работу!

Вам спасибо за интерес.

так это рассказ самого Уварова или пересказ написанного его другом? Кто из них принимал ссыльных?

  • 1