May 1st, 2012

Нерчинская каторга(карийские прииски) vs СевВостЛаг

Продолжаю цикл очерков о питании заключенных до революции.

В качестве дополнительной информации о выдаче продовольствия и организации питания на Нерчинской каторге(Питание заключенных в Российской Империи 1880-1917г:Нерчинский каторжный комплекс), познакомимся с крайне примечательными мемуарами "политического" заключенного по старорежимному, уже знакомого нам cоциал-демократа Лейбы-Гирш Дейча, пырнувшего ножом и облившего кислотой в 1877 году провокатора Гориновича и приговоренного к 13 годам каторги военным судом.
Photobucket
В 1884 был арестован в Германии и экстрадирован в Россию. Наказание отбывал на Карийских приисках Нерчинской каторги.

Когда я пришел на Кару, то застал среди товарищей вполне стройную и правильно функционировавшую организацию, которая была выработана общими усилиями заключенных при совместной жизни в течении многих лет.
Главным ее принципом было,- равные права и обязанности. В экономическом отношении все заключенные составляли одну артель, при этом, насколько дозволяли тюремные условия, удволетворялись также и индивидуальные вкусы, желания и потребности.
Каждый заключенный мог вступить в артель или остаться вне ея, но в том и в другом случае он пользовался одинаковыми материальными условиями и лишь не принимал участия в делах артели, если не вступал в нее.

От казны на каждого заключенного отпускалось:три фунта черного хлеба(1200г), треть фунта мяса(136г) и несколько золотников крупы и соли. Кроме того, от родных и других лиц с воли разрешалось получать деньги на улучшение пищи, и некоторые лица, правда очень немногие из числа заключенных получали ежемесячно или не периодически небольшие суммы.
Как казенные продукты, так и средства, получавшиеся с воли, составляли общую собственность членов артели.
Деньги распределялись таким образом: одна часть их шла на улучшение казенной пищи, главным образом, на увеличение количества мяса и на покупку овощей или ,как принято говорить в тюрьмах,”на котел”, потому что пища для всех здоровых людей варилась в огромном чугунном котле.
Другая часть собственных наших денег употреблялась на так называемые общие расходы: на помощь лицам, уходившим на поселение, на выписку дозволенных нам журналов и газет, на больничные расходы и проч. А третья часть распределялась между всеми членами артели поровну и потому называлась “месячным эквивалентом”. Последним каждый заключенный мог распоряжаться по своему усмотрению.
“Эквивалент” приемущественно употреблялся на покупку чаю, сахару, табаку, масла, словом, как у нас говорили, предметов “второй необходимости”; но некоторые отказывали себе в таких предметах и путем экономии в течении многих месяцев, а и то и года или более того, выписывали себе интересовавшую их книгу или другую какую-нибудь нужную им вещь.
До чего, однако, ничтожны были получавшиеся с воли суммы, тому может отчасти доказательством служить следуюшее: за все время моего многолетнего пребывания на Каре никогда не отпускалось на котел больше трех-четырех копеек на человека, а “эквивалент” за редким исключением не превышал одного рубля в месяц, он часто бывал вдвое меньше этого, так, при прибытии моем на кару он равнялся лишь 50 коп.

Если принять во внимание,что в то время, при отсутствии путей сообщения, все привозные продукты были вдвое дороже, чем в Европейской России,- фунт сахару, напр, стоил 35-40 коп, а временами и 60k,,- то легко себе представить какие материальные лишения испытывали заключенные. Многие напр. Пили лишь плиточный или кирпичный чай без сахару, некоторые даже и такой считали роскошью и довольствовались кипятком;
Позволяющие себе такую роскошь, как сахар, обходились одним кусочком в течении трех чаепитий в день, что называлось “пить в приглядку”.

Конечно, денег на руки никто не получал,- вели только счета на деньги, в тюрьму же они не пропускались. Все приходившие для нас с воли деньги оставались у коменданта, нам же он через старосту объявлял, что такому-то пришло столько то. Староста делал общую выписку на определенные суммы продуктов, каковые, по получения их в тюрьму, хранились в находившемся в его ведении ларе, о котором я упомянул выше. Затем он расценивал эти продукты сообразно их стоимости. Отпуская заключенных по их требованиям те или другие продукты, он записывал эти заборы на счет заказчика, а в конце месяца подводил итоги заборам. При этом, если кто-нибудь переходил на некоторое количество копеек месячный “эквивалент”, то этот перерасход обозначался минусом, и наоборот, если у члена артели получалась некоторая экономия, то суммы ея предшествовал плюс.
Лица, имевшие в одном месяце минус, обыкновенно старались погасить его из следующего “эквивалента”, но было не мало и таких, которые несмотря на все усилия и старания, не могли соразмерить свои расходы с эквивалентами или выражаясь нашим жаргоном “не вылазили из минуса”, поэтому их величали “минусистами”, наоборот имевших экономию, назывались плюсистами”.
Хотя не считалось преступлением или позором быть “минусистом”, но в этом не видели и добродетели; поэтому каждый старался избегать перерасходов “вылезать в минус”, а раз уж случался такой грех, то он стремился покрыть его при получении ссверхобыкновенного “эквивалента”; таковой отпускался пред большими праздниками- Рождеством Христовым, Светлым Воскресеньем или по каким либо крупным революционным событиям, годовщинам и юбилеям. Случалось, однако, что некоторые,- прадва, немногие,- все же никак не могли “вылезть из минуса”; тогда староста или кто либо из членов артели, придравшись к какому-нибудь торжественному случаю, радостному известию , а то и без всякого повода, вносили предположение “амнистировать минусистов”, т.е похерить, вычеркнуть перебор, долги.
И такие предложения всегда принимались большинством, против них высказывались лишь сами “минусисты”, или же они воздерживались от подачи свои голосов.

Ежедневно по утрам староста с тетрадкой,- дневником, в руках, переходя от камеры к камере просовывал через дверное окошечко голову и спрашивал:”что кому надо?”
Иной заказывал сахару на “cу”(копейку”, другой- плитку чаю и т.д.

При этом иногда некоторые в шутку заказывали бутылку портвейна и т.п.

Все заказы староста записывал в дневник, откуда в свободное время переносил в общую книгу на счет каждого. Сделанные утром заказы староста сам же затем и исполнял, т.е брал заказанную вещь в ларе и через дверное окошечко передавал в камеру. Он же отпускал продукты дежурившим на кухне поварам, согласно установленному артелью бюджету на “котел” и больницу; он же получал от смотрителя причитавшиеся всем нам продукты и вещи. Староста сносился по всем артельным делам с комендантом, смотрителем, другими должностными лицами: словом, он являлся представителем тюрьмы.
Члены артели избирали из своей среды старосту закрытой баллатировкой сроком на полгода, но он мог быть вновь переизбран, что нередко и случалось. Каждый имел право отказываться от этой, хотя и почетной, но крайне хлопотливой и неопрятной должности.

Задача старших поваров нередко бывала не из легких. Им нужно было извернуться со скудными средствами, при полном временами отсутствия каких либо овощей. В ту напр. Зиму когда я прибыл не было даже картошки. А между тем нужно было разнообразить “меню”. Поэтому, как я уже упоминал, мясо, варившиеся в котле, перед обедом вылавливалось и в полдень давалась только “баланда”, а на ужин служило это мясо, срубленное и смешанное с какой-нибудь крупой или разреанное на совершенно одинаковые ломтики. Такие порции мяса, дававшиеся вместе с какой-нибудь кашей, назывались на нашем жаргоне:”каждый имеет”, и большинству публики очень нравились те ужины, когда подавалось это блюдо со столь оригинальным названием.

Желая угодить публике повара, старались раза три в течении недели давать “каждый имеет”; гурманы, любившие покушать, часто наведывались на кухню и, возврашаясь затем в камеру, объявляли:”Господа, сегодня на ужин “каждый имеет”! На лицах тогда у многих появлялась веселая улыбка.

Но более всего повара старались угодить публике в последний день дежурства,- в субботу. Неизменно в течение многих лет в субботу на ужин каждый получал большой пирог из пшеничной муки с начинкой из риса и рубленного мяса; последние повар копил в течение недели, собирая остатки от “каждый имеет”. Эти пироги являлись единственным блюдом на ужин, но они были таких внушительных размеров, что у некоторых лиц небольшой кусок пирога оставался еще на утренний чай на воскресенье.

Многие часто испытывали голод, которые они не могли утолить ржаным арестантским хлебом, так как он вызывал у них изжогу. Хлеба можно было брать в неограниченных количествах, и от него еще оставалась экономия. Но в большие годичные праздники, да в высокоторжественные дни, когда, наряду с “эквивалентом” увеличивалась также и сумма, опускавшаяся в котел, все мы наедались вдоволь. В эти дни повара старались порадовать своим искусством и изобретательностью, почему на стол появлялись такие редкостные для нас кушанья, как котлеты, бифштексы, а также небольшие пшеничные булочки.

Надо отдать справедливость поварам: между нами попадались настоящие виртуозы или, говоря на нашем диалекте,- “как в лучших домах”.
Источник: Дейч Л. Г. 16 лет в Сибири. Женева, 1905.

И это питание каторжников в каторжной тюрьме, попрошу заметить,- самое суровое наказание в Российской Империи после смертной казни. Заключенные балуются бифштексами на праздники, по субботам едят внушительных размеров мясной пирог, а три раза в неделю мясо с гречкой и рисом. Любытны детали,- дъявол затаился именно в них,- Дейч сетует на то, что у господ революционеров была, видите ли, изжога от ржаного арестантского хлеба, который был доступен для арестантов в неограниченном количестве и те попросту экономили этот хлеб.


Collapse )