?

Log in

No account? Create an account
Previous Entry Share Next Entry
Имперская госбезопасность vs Советская госбезопасность,- статус политического заключенного.
corporatelie

Приветствую уважаемых читателей!

Пока вовсю идет подготовка следующих частей  более серьезных  и академических очерков про советскую пенитенциарную систему второй половины 1930-х, ваш покорный  решил немного поразвлечься, хотя тема, как всегда, грустная.

Сегодня я буду заниматься тенденциозным, необъективным, субъективным блиц-сравнением методов, слога, стиля, атмосферы работы жандармерии Российской Империи 1880-1917гг. и ОГПУ-НКВД 1930-х, соответственно.

И вообще мы попытаемся проследить за изменением отношения к политическому заключенному в нашей стране при двух режимах, ведь что больше всего интересно,- детали и нюансы. Да, формат ЖЖ не позволяет провести по настоящему детальное и всеобъемлющее исследование, но на то оно и ЖЖ.

Компаритивистская табличка.

Левая колонка,- дореволюцоинные мытарства социал-демократа и революционера Льва Григорьевича( Лейбы-Гирш) Дейча, пырнувшего ножом и облившего кислотой в 1877 году провокатора Гориновича и приговоренного к 13 годам каторги военным судом. В 1884 был арестован в Германии и экстрадирован в Россию.

Правая колонка,- злоключения  Михаила Павловича Шрейдера в 1938г., заместителя Наркома внутренних дел по милиции и начальника главного управления милиции Казахской ССР в Алма, автора воспоминаний "НКВД Изнутри.Записки Чекиста".Шрейдер был арестован в июне 1938 году и стал свидетелем жесточайших избиений в застенках НКВД, сам подвергался регулярным пыткам.

PhotobucketPhotobucket                                                                                                         


              
                                                                                                
                           Имперская ГБ                   

Утром следующего дня мы высадились на станции Граница.
Была середина мая, погода стояла прекрасная. Лишь только подвод остановился, я в сопровождении привезших меня полицейских, тотчас был окружен несколькими нашими жандармами.
-Здравствуйте, Дейч, наконец-то вы приехали, а мы вас ждали, ждали!
-услышал я их приветствие и взглянув на улыбающиеся добродушной улыбкой молодые здоровые лица этих русских крестьянских сыновей, одетых в несимпатичные нами синие мундиры, я сам улыбался им, как будто меня встречали старые хорошие знакомые.
-Откуда же вы меня знаете?- спросил я, ответив на их приветствие и направляясь с ними на станцию в жандармское отделение.
-Помилуйте, мы давно о вас слышали!- воскликнуло несколько голосов.,-
Не желаете ли чаю и закусить? Или сперва умоетесь?"
-любезно предлагали они и каждый из них охотно исполнял любую мою просьбу
В их отношении ко мне чувствовалась простота , если хотите, даже своего рода приязнь, расположение. Между тем, как для немецких тюремщиков я был каким-то страшным преступником, скрывающимся под вымышленным именем, за благополучную доставку которого по назначению каждый рассчитывал получить какую-нибудь награду- для наших жандармов я был просто политическиим преступником, с именем которого они до того свыклись, что считали меня своим старым знакомым.
Если бы кто-нибудь посторонний зашел в то помещение где я сидел за столом на котором находились чай и закуска и беседовал с окружавшими меня жандармами, то он наверно подумал бы, прислушавшись к нашему разговору, что это встретились после продолжительной разлуки, давно друг друга знающие люди.
 
Советская ГБ 

4 июля открылась дверь, и вахтер тихо справился: «Кто на букву «Ш»?» Я назвал свою фамилию, и он сказал: «Приготовься слегка». Это был термин, обозначавший, что тебя никуда не переводят, а вызывают на допрос. И вот меня повели на первый допрос. Два вахтера сдали меня следователю, молодому брюнету со знаками лейтенанта госбезопасности. (Фамилии его я так и не узнал.) Первыми «приветственными» словами были:
— Ну, фашистская б..., покажи свои руки, обагренные кровью Кирова.
Я был еще новичком, впервые услышал подобное обращение и с возмущением крикнул:
— Как ты смеешь, сопляк, так разговаривать со мною?! Я—заместитель наркома! А что касается моих рук, так они чище и честнее, чем твои!
Следователь вскочил, и не успел я опомниться, как он изо всей силы стукнул меня кулаком по уху. От удара у меня помутилось в голове. Я едва удержался на ногах и схватился за край стола.
— Садись! — крикнул следователь. — И рассказывай о своей шпионской, правотроцкистской и вредительской деятельности.
Минут пятнадцать он меня не трогал, а я сидел и думал: существует ли еще советская власть? Возможно, в стране произошел фашистский переворот? Но над головой следователя висел портрет Сталина.
— Как вы можете сидеть под портретом вождя и так издеваться над коммунистом? — спросил я.
— Видно, с тобой по-хорошему нельзя, — с раздражением сказал следователь, тут же снял трубку телефона и кого-то вызвал.

Через две-три минуты в комнату вбежали человек пять молодых людей, все в форме, которым следователь сказал:
— Ну, вот вам знаменитый Шрейдер. Этот отъявленный фашист ничего не хочет показывать. Что ж, ребята, когда враг не сдается — его уничтожают... К нему полностью подходят слова Маркса: «Битье определяет сознание».
Этот подлец кощунствовал, оперируя именем Маркса. Молодцы набросились на меня и начали молотить по чему попало. Этот первый «сеанс» продолжался около двух часов.
.


Фрагмент 2.


Затем три жандарма повезли меня в Петербург. Ночью прибыли мы в Варшаву:там на станции встретили нас железно-дорожный жандармский полковник.
Как и большинство жандармских офицеров в то время, он был очень разговорчив
-Вы кажется по Черниговскому делу? – спросил он меня.
Я ответил утвердительно.
Желая вероятно, меня утешит, он заметил,- дело старое,- ведь это было во время польского восстания,- к вам применят манифест. Вы отделаетесь пустяками.


Ну что, эта фашистская б... все еще не дает показаний?

— Ты сам фашистская сволочь, — вне себя заорал я.— Ты же лучше других знаешь меня как работника, преданного делу партии.

— Не смей говорить о партии, фашистский гад, — закричал Минаев, снова изо всей силы ударил меня по лицу, а затем сказал: — Обработайте его так, чтобы он не мог узнать свою собственную задницу.

Тут же появились несколько молодцов. Избиение было настолько сильным, что обратно в камеру я уже идти не мог и меня, окровавленного, в полубессознательном состоянии, отволокли туда вахтеры...



Хотя мы, как социалисты, совершенно не придерживаемся никакой религии, тем не менее, на сколько мне известно, во всех местах заключения,где только представлялась к тому возможность, лица самых различных по происхождению национальностей,- евреи, полки,- немцы,- не отказывались принимать участие в больших русских праздниках- Рождестве Христова и Светолом Воскресеньи. Участие это, правда, выражалось лишь в улучшении на эти дни пище, так как родественники, знакомые и члены Красного Креста доставляли в тюрьмы разные съестные продукты и даже лакомства. Особенно весело отпраздновали мы в Бутырках ночь под Светлое Воскресенье. Губернатор разрешил нам встретить его сообща в башне где помещались административно-ссыльные. Там под наблюдением помощника смотрителя и надзирателей, мы оставались все вместе- мужичины и женщины- с наступления вечера почти до рассвета и предавались небывалому в тюрьме веселю: шутки и смех смешивались со звуком песни, затем появилась откуда-то гармоника и развеселившаяся молодежь пустилась танцевать.”“”За два-три дня до 7 ноября по расписанию нам полагались очередная выдача книг и получение продуктов из тюремной лавочки, но администрация тюрьмы по неизвестным причинам отложила выдачу, несмотря на то, что мы всеми силами старались не допускать ни малейшего нарушения режима. Таким образом, в праздничные дни 7 ноября 1938 года мы оказались без книг и без продуктов. Подавляющее большинство арестованных впервые проводили день Октябрьской революции в своей, советской тюрьме, но среди них было немало старых большевиков, которые до революции побывали в царских тюрьмах и рассказывали, как в дни религиозных праздников в царских тюрьмах даже для политических был облегченный режим: разрешались передачи, свидания с близкими и т.п. Невольно напрашивались сравнения.”






Cпустя какое-то время, карета завернула во двор какого-то здания и остановилась у подъезда. Меня ввели затем в крохотную камеру имевшую окно с матовыми стеклами. Прохаживаясь по ней и посматривая на опредленное в этих дверях окошечко, я заметил, что какой-то жандармский офицер заглядывает ко мне. - Можно к вам зайти?- спросил он нерешительно, открыв окошечко. Рассмотрев его погоны, я увидел, что то был жандармский полковник. -странный вопрос! Ответил я, ведь я не у себя, а у вас. Открыв дверь, полковник вошел с предупредительной улыбкой. Это был еще совсем молодой человек. -позвольте с вами познакомиться:полковник Иванов- заговорил он, расшаркиваясь. Не совсем вас понимаю:скажите, где я нахожусь и зачем меня сюда привели? - Это петербургское жандармское управление, ответил он, вас привезли на допрос и скоро вызовут в камеру к прокурору:мне эе просто хочется побеседовать с вами, поговорить об общих знакомых. -откуда вы меня знаете?- с недуомением спорсил я. -Помилуйте! Воскликнул он с улыбкой, едва ли в России есть интеллигентный человек, который не знал бы вас по имени. -У нас с вами очень много общих знакомых,- продолжал жандармский полковник.- Я знал всех ваших товарищей:Малянку, Дроблагина, Майданскаго. Я был раньше жандармским адъютантом в Одессе и там со всеми познакомился. От них я многое и о вас слыхал. Прекрасные были люди.”
К вечеру у меня начался бред, и я потерял сознание. Мои соседи вызвали дежурного вахтера, и через некоторое время явился начальник санитарной части внутренней тюрьмы, которого я ранее знал как фельдшера. С ним была женщина-врач, державшая себя очень тактично. Очнувшись на Мгновение, я слышал, как женщина-врач докладывала начальнику санчасти, что у меня температура 39,6 и что она находит у меня дизентерию, поэтому считает необходимым меня госпитализировать. Но начальник грубо сказал, что со всякой сволочью нечего цацкаться. И я еще около двух суток оставался в камере, претерпевая ужасные мучения, потому что, несмотря на распоряжение женщины-врача, водить меня в случае надобности вахтеры не хотели, а парашей я не хотел пользоваться, боясь заразить товарищей.



У нас в России существует сфера отношений, являющаяся привилегией политических заключенных,- я имею ввиду признание всякого рода начальством, что политического нельзя третировать совершенно так, как уголовного. По крайней мере, так было в описываемые мною годы. Не малую роль в таком отношении к нам властей играло сознание политическими своей правоты и присущее к ним чувство собственного достоинства. Оскорбление этого чувства со стороны кого-либо из администрации вызывало,- как и теперь это случается- тюремные истории. Примером того, как мы обучали начальство вежливости может послужить следующий случай.Как правило, в камерах Бутырской тюрьмы, где содержались политические, уголовников не было, но однажды к нам привели уголовника, обвинявшегося кроме уголовщины в терроре. Он рассказал нам, что до этого сидел в камерах на нижних этажах, где содержались уголовники (там же были камеры и для жен «врагов народа»). С его слов получалось, что в камерах для уголовников условия были гораздо лучшими, режим мягче, и он ругал нас: «Из-за вас, проклятые троцкисты, враги народа, и я попал в вашу душегубку».
Примером того, как мы обучали начальство вежливости может послужить следующий случай. Из Петербурга к нам приехал начальник главного тюремного управления Галкин-Вравсский. Он внушал всей зависевшей от него администрации неимоверное благоговение, смешанное со страхом. В сознании важности занимаего им поста, а также вероятно, и чина, Галкин-Врасский держал себя черезвычайно высокомерно. При посещении нашей тюрьмы, среди нас распространился слух, что он, заходя в камеры, не снимает с головы шляпы. Мы немедленно решили проучить его, условившись, что первый из нас, к которому он зайдет, преподаст ему уроки вежливости. В сопровождении большой свиты вошел Галкин-Врасский.

Лишь только переступив порог, Галкин-Врасский открыл рот и задал обычный вопрос “Не имеете ли чего заявить?”- как Дашкевич спокойным тоном заметил ему- Могу заявить вам, что вы очень невежливы:заходите в камеру, не сняв шляпы. Галкинъ-Варсский быстро повернулся и вышел:свита, в присутствии которого он, важный сановник, выслушал наставление от юноши-арестанта, смущенно последовала за ним. -По какому он делу- спросил Галкин-Врасский, имея в виду Дашкевича, когда все очутились на площадке перед нашими камерами. -По Киевскому, ответил кто-то. -А из тех, которые там бунтовали!- воскликнул он и направился в другие камеры, но уже держа цилиндр в руках.”


Подобный случай произошел и со мною, когда на очередном допросе Чернов, возвращая мне мою жалобу на имя Сталина, издевательски предложил использовать ее для уборной. — Ведь есть инструкция, подписанная наркомом, — с возмущением сказал я. — Почему же наши жалобы не попадают к адресату? — Инструкция рассчитана на честных людей, а не на таких б..., как ты, — грубо оборвал меня Чернов. — А разве в тюрьму полагается сажать честных? — спросил я. Чернов понял, что сказал глупость, еще больше обозлился и окриком: «Молчи, фашистская б...!» — закончил разговор. На следующем допросе Чернов заявил мне, что органы следствия получили материалы из польской дефензивы (охранки), из которых видно, что я являюсь старым польским шпионом.

— Давно ли органы НКВД сотрудничают с польской разведкой? И с каких это пор польская разведка выдает вам своих шпионов? — спросил я. — Не думаю, чтобы вы считали меня таким наивным человеком, который может поверить в подобную галиматью.

Взбешенный Чернов, перемежая слова нецензурной руганью в мой адрес, стал кричать, что им давно известно, как я вместе с предателями и врагами народа — Медведем, Уншлихтом, Ольским, Опанским и другими — орудовал в Польской организации Войсковой (ПОВ), и что он дает мне суточный срок подумать хорошенько и завтра ждет развернутые показания о моей вражеской деятельности. В противном случае он направит меня в Лефортово, где с меня «спустят шкуру». Когда в следующий раз нам раздали по четвертинке бумаги, я решил снова написать, но уже не Сталину, а заместителю Ежова Фриновскому. «Уважаемый Михаил Петрович», — писал я и далее сообщал, что арестован, не знаю за собой никакой вины перед партией и советской властью, а меня избивают, требуя ложных показаний. И просил его вмешательства. Дня через два-три на очередном допросе Чернов издевательским тоном сказал мне: — А ты, фашистская б..., снова жаловаться? Ну, так смотри, ты своего добился. И он протянул мне мое заявление с резолюцией: «Санкционирую направление в Лефортово. Разрешаю бить. Фри-новский». У меня потемнело в глазах. Я понял, что попаду в самую страшную следственную тюрьму, откуда почти никто не возвращается. Затем мне «выдали» очередную порцию побоев. Перед отправкой в камеру Чернов еще раз напомнил, что советует мне, как бывшему сослуживцу (конечно, не по шпионской организации, подчеркнул он), обдумать свое положение и «расколоться». Вернулся я в камеру весь избитый, лег на свое место, но заснуть не мог. Опять и опять мучила мысль: знают ли обо всем этом в ЦК? Знает ли Сталин?
В один из первых дней моего пребывания в одесской тюрьме со мной был такой случай. Расхаживая по камере, я услыхал какой-то разговор около двери. Я подошел к ней и стал смотреть в проделанное окошечко; оказалось что дежурный по караулау офицер экзаменовал приставленных к моим дверям часовых на счет знания ими своих обязанностей. Я собирался уже отойти от дверей как услыхал крик:”пошел вон!” и какую-то брань.

Я не понял сперва, к кому это относится, но затем разобрал, что меня имели в виду офицер, так как, заслонив свет, я будто бы мешал ему проверять знания часовыми караульной службы.

Недоумевая, чем объяснить такое грубое его обращение, я молча отошел от его двери, про себя решив так или иначе проучить его. Спустя несколько часов, во время вечерней проверки, в мою камеру вошел помощник смотрителя, в сопровождении этого же офицера. Делая вид, что совершенно не замечаю его, я обратился к помощнику с вопрсоом, дозволено ли заключенному смотреть в дверное окошечко?
-Конечно, ответил тот, повидимому, недоумевая по поводу странности моего вопроса, как же можно это запретить?
-В таком случае, продолжал я, скажите имеет ли дежурный по караулу офицер право ругать заключенного за то, что тот стоит у окошечка?
-Конечно, нет! – заявил помощник. Я рассказал ему тогда о случившимся и в заключении просил прислать мне сведения, какой части войск дежурный по караулу офицер, его чин, фамилию и имя, а также кому я должен направить жалобу на него.

Как передавал мне потом мой жандарм, в течении ночи и утром следующего дня, до смены караула этот офицер был в большом волнении и тревоге: он несколько раз за это время прибегал в коридорчик и шепотом внушал ему и полицейскому, что им показывать, когда начальство будет их спрашивать о бывшем у него со мною инциденте. Было очевидно, что офицер из кожи вон лез,чтобы выкрутиться и для этого унижался перед нижними чинами, наставляя их, как им показывать. Мне стало жаль его: он вероятно принял меня за ужасного уголовного преступника, совершившего массу убийств,- не даром же мол у двери такой небывалый караул! И вот храбрый молодой офицер, надо полагать, захотел порисоваться своею смелостью перед нижними чинами, оскорбляя такого “страшного убийцу”, правда, когда последний сидел в запертой камере. Я счел его достаточно наказанным за черезмерную его храбрость и разорвал составленную на него жалобу. Описанный случай был единственным в этом роде за все время моего пребывания в предварительном заключении.
28 июня 1938 года меня доставили в комендатуру НКВД СССР и после унизительного обыска поместили в камеру предварительного заключения. В камере было много народа, в основном, руководящие военные и партийные работники. Обстановка была крайне напряженная. Каждый боялся разговаривать с соседом, считая себя невиновным и подозревая в других настоящих врагов народа или секретных осведомителей. Большинство арестованных были убеждены, что они взяты по ошибке и, как только об этом узнает Сталин, их сейчас же освободят. Почти все наперебой требовали бумагу, чтобы немедленно писать заявления и жалобы, но вахтеры отвечали грубым отказом, а более настойчивых переводили в карцер и, судя по доносившимся оттуда приглушенным крикам, били. Все вахтеры, вплоть до раздатчицы пищи, были подобраны из самых махровых и отъявленных мерзавцев. Еще не было известно, виновен или не виновен человек, а они уже грубили всем нам, ругались нецензурными словами, а в случаях малейшего протеста обзывали всех нас «фашистской сволочью» или «врагами народа».

Помню, как один пожилой военачальник, возмущенный подобным обращением и тоном, сказал: «Как вы смеете так обращаться с арестованными? Вас за это будут судить». В ответ на это вахтер, крепко выругавшись, размахнулся и изо всех сил ударил его по лицу, затем втолкнул в камеру и захлопнул дверь. Все мы были до глубины души оскорблены, но бессильны что-либо предпринять. А камерные старожилы, пробывшие здесь сутки или двое, советовали воздержаться от бурных протестов, поскольку за громкий разговор, а тем более за крик и шум немедленно тащат в карцер, где вахтеры здорово «молотят» нашего брата.
Во время допроса следователя, неназванный им третий судейский иногда также вмешивался в разговор и обращался комне с вопросами. Это был Котляровский, давно мне известный с 1877г. по киевской тюрьме. Тогда он состоял товарищем прокурора тамошнего окружного суда, в описываемое же время он был товарищем прокурора петербургской судебной палаты и заведывал специально политическими делами. Хотя за Котляровским в революционной среде упрочилась далеко не лестная репутация и, как известно, на него было даже сделано покушение Осинским и другими лицами(в феврале 1878г.), тем не менее, встретив его в Петропавловской крепости, при вышеописанном режиме, я обрадовался ему как земляку-киевлянину.

Он также очень привелтиво отнесся ко мне:мы стали вспоминать прошлое, расспрашивать друг друга о пережитом в минувшие годы. Чтобы не мешать следователю, записывавшему мои показания и составлявшему впервые теперь протокол о заключении меня в тюрьме, Котляровский предложил мне удалиться с ним в подвал в той же комнате. Как очень умный и хитрый человек, Котляровский всегда отличался большой наблюдательностью и этими чертами он умел пользоваться,вдея дознания по политическим процессам. -Помните, заметил от между прочим, как вы были вспыльчивы? Как однажды, рассердившись, вы чуть не бросили в меня чернильницу?

Я прекрасно помнил этот эпизод. Дело в том, что во время заключения в киевской тюрьме я был в нервно-раздражительном состоянии и вообще отличался большой горячностью и вспыльчивостью. Отчасти поэтому, но также потому, что принадлежал тогда к “бунтарям” , в программу которых входило воинственное поведение со всякого рода властями, у меня в киевской тюрьме вышел однажды резкий разговор с Котляровским из за того, что он настаивал, чтоб я подписал какой-то протокол, а я, не желая этого делать, угрожающе схватил чернильницу и думал бросить ею в него, если он не отстанет со своими требованием.

Заметив мое намерение, Котляровский подозвал смотрителя и что-то шепнул ему на ухо. Когда тот быстро затем удалился,я подумал что товарищ прокурора велел ему привести конной, чтобы потащить меня в карцер. Но каково же было мое удивление, также и радость, когда спустя несколько минут, я увидел в дверях вместе со смотрителем моего друга. Я, Стефановича, который сидел в той же тюрьме, но так, что мы не могли видаться. Это неожиданное свидание было для нас обоих приятным сюрпризом. -Успокойте вашего товарища, обратился тогда Котляровский к Стефановичу, - у него нервы очень расстроены. Я тогда уже оценил эту находчивость Котляровского и теперь сказал ему, что он в Киеве поступил со мною по джентельменски. Это ему, видимо, понравилось.
Занятную фигуру представлял собою музыкант оркестра Большого театра. Это был культурный, очень добрый и душевный человек. Он рассказал нам, что всю жизнь ничем, кроме музыки и литературы, не интересовался и не занимался, был холостяком. У него была любимая женщина — артистка балета Большого театра. Никогда в жизни он не только не привлекался к ответственности, но даже ни разу не был в милиции. Единственный раз столкнулся с работниками милиции, когда в Москве ввели паспортный режим и работникам Большого театра вручали новые паспорта тут же, в помещении театра. И вдруг его арестовывают и предъявляют обвинение, что он вместе с другими четырьмя музыкантами оркестра якобы подготавливал террористический акт против члена Политбюро ЦК ВКП(б) Косиора. На допросах он сначала все это отрицал, но потом не выдержал избиений и пыток и подписал «признание» о том, что хотел убить Косиора. После этого его оставили в покое и недели две не допрашивали, а затем снова вызвали на допрос, и какой-то большой начальник УГБ стал всячески оскорблять его и называть провокатором. — Если бы ты, сволочь, убил Косиора, мы бы тебя не только не посадили, а орденом наградили бы. Ведь Косиор оказался матерым шпионом, а ты хотел отделаться. Немедленно откажись от своих показаний и расскажи нам правду, как ты и твои дружки собирались убить товарищей Сталина и Ежова, когда они находились в ложе театра на одном из спектаклей. Музыкант пришел в ужас и отказался писать такие показания. Тогда по звонку начальника явились четверо здоровенных парней с резиновыми дубинками и «обработали» его так, что он несколько раз терял сознание. Его допрос в тот раз продолжался почти, сутки. Следователи менялись, а его, избитого, заставляли стоять в углу и требовали, чтобы он повторял за следователем: «Я— сволочь, я—враг, я хотел убить Сталина и Ежова». Наконец, не выдержав, он к утру подписал требуемые показания.
Я сам с трудом узнавал себя, когда в полном каторжном облачении, вновь посмотрел на себя в зеркало,-до того этого наряд преобразоывает. “И много много лет, думал я, предстоит мне являться в этом отталкивающем виде!” Даже жандарм смотрел на меня с грустью и сожалением и громко выражал мне свое соболезнование. -Уж чего только с человеком не сделают!,- говорил он, качая головой.На второй день после моего поступления в больницу в палату вошла высокая красивая женщина лет тридцати в сопровождении сестры и вахтера. — Что с вами? — резким тоном спросила она, подойдя к моей койке. Я сказал, что у меня понос с кровью и выпадение кишки. А затем начал рассказывать, что меня сильно били, и хотел показать следы побоев. — Знаем вас, провокаторов! — не дослушав меня, раздраженно выкрикнула она. — Сам упал с лестницы, а теперь клевещешь на следователей. Ничего из этого не выйдет. — И тут же, обращаясь к сестре, дала указание поставить мне клизму. — Вы, по-видимому, не врач, а вахтер, — не сдержавшись, сказал я. — Вы должны были бы хоть выслушать меня. — Если тебе здесь не нравится, — с издевкой изрекла она, — попросим товарища вахтера перевести тебя в карцер. Там ты быстро поправишься. (Дорого бы я дал, чтобы узнать, где сейчас находится эта женщина-врач.)



  • 1
Прекрасное сравнение!

Большое спасибо!

Оскорбления в Ваш адрес стер, если будет рецедив, забаню.



Edited at 2012-04-05 09:22 pm (UTC)

Все правильно. Учли большевики ошибки предыдущей власти.

А чегой-то у нас жандарм без аксельбанта? Откуда фото?

Ну фундаментальный сдвиг произошел в 1917г, банально, но факт.

На мой взгляд, интересно то, что и жандармы, и революционеры, как правило,- это представители одного образованного класса. Постоянно аппелируют к некой морали и т.д.
Есть даже какие-то точки соприкосновения.
У жандармерии нет на вооружении теории классовой борьбы, нет никаких огульных широко трактуемых понятий вроде "вредитель" или "враг народа", нет фанатизма,кампанейщины, планов на арест сверху.

В СССР же пошла какая-то безумная чехарда.


А чегой-то у нас жандарм без аксельбанта? Откуда фото?---
Ну неуставной немного офицер:)

Фотка из книги "Охранка.Воспоминания руководителей политического сыска."

Читается, как роман. Спасибо, очень познавательно.

Вам спасибо. Рад, что заинтересовало.

Фрагменты и правда любопытные.

Мне в общем- то в равной мере омерзителены террористы и чекисты,
но жандармы с лихвой заплатили за человечность по отношению к тем, кто человечности не заслуживал- а чекисты всего- то оказались в системе, которую сотворили сами- и часть воздаяния по делам своим получили еще до того, как оказались в Аду...
А вообще- "морали нет, но зайца тоже нет".

Очень показательно. Спасибо за подборку.

Самое смешное (а может быть и грустное), что советские считают описанное в левой колонке слабостью, а в правой - силой. Ведь невиновных советская власть никогда не наказывала.

Отличия штучной работы профессионалов от асфальтового катка массовой безнаказанности.

Интересно, что революционер постоянно наезжает на исполнительную власть, чего-то там требует, интересуется, не соглашается, чиновники спрашивают "есть ли жалобы" и т.д.

В СССР тоже были относительно мягкие периоды, но не в 1937-1938гг.

Показательно!

Еще бы:) Я до жути тенденциозен, но все-таки зерно то правды, имхо, есть)

и то верно Галковский пишет про маятник.. и там перебор, и там. Как бы не симпатизировать человечности, но ведь нельзя было так тогда...

Aга, уже отписывался выше по этому поводу. Но РИ не была бы РИ если бы была такой же как СССР, с другой стороны.

Все-таки сгубило ее далеко не только гуманистическое отношение к революционерам. Там масса факторов была.

"С 1928 г. — персональный пенсионер, умер в августе 1941 г." И больше о советском периоде его жизни ничего не могу найти. Нигде. При таком-то счастье - и до 85 лет в сов. России дожить. Вот тебе и Лейба.

Дык еще и не принял октябрьскую революцию, был лидером меньшевиков.

Ну такие казусы случались,Вышинский вот тоже меньшивик.

Минут пятнадцать он меня не трогал, а я сидел и думал: существует ли еще советская власть? Возможно, в стране произошел фашистский переворот? Но над головой следователя висел портрет Сталина.

Этот пассаж меня улыбнул. Фантастическая особенность все время врать. Даже, вероятно, самому себе. А он, целочка (pardon my French), как-то по-другому с "врагами Родины" обращался?

Жаль, что Вы не размещаете кнопку "Перепост".

Рекомендую посмотреть фильм Александра Рогожкина "Чекист" 1991 года. Совершенно случайно нарвался на него в инете и скачал. Не помню, чтобы он был в широком прокате, да наверное такое и невозможно. Кстати, поставлен по повести коммуниста Владимира Зазубрина "Щепка". Но смотреть только тем, у кого нет проблем с психикой.

А я его давно уже смотрел, достаточно жуткий. Повесть, кстати, еще хуже в этом плане. Хотя фильм снять близко к тексту.

По сути, единственный фильм подобного рода в отечетственном кинематографе, ни одного фильма про работу органов в их "расстрельные периоды" у нас не снимали.


Даже о массовых операциях 1937-1938гг. нет ни одной картины до сих пор.

Edited at 2012-04-06 10:44 am (UTC)

Угу, а еще третью графу, о современности, из газет составить...

"profi 2012-04-06 08:08 am (UTC) :
"Минут пятнадцать он меня не трогал, а я сидел и думал: существует ли еще советская власть? Возможно, в стране произошел фашистский переворот? Но над головой следователя висел портрет Сталина.

Этот пассаж меня улыбнул. Фантастическая особенность все время врать. Даже, вероятно, самому себе. А он, целочка (pardon my French), как-то по-другому с "врагами Родины" обращался?"


Мой прадед, Шрейдер Михаил Павлович, был милиционером. Для тех, кто не в курсе - НКВД это МВД. А вот НКГБ, а до этого ОГПУ НКВД, это как раз и есть то, чем сегодня пугают детишек. Так вот, Михаил Павлович с "врагами родины" не обращался ни как. По той простой причине, что занимался уголовниками.
Зырянов Е.А.

City Psp Gta

(Anonymous)
http://grupthink.com/ask/ Result: использован никнейм "Scenteefe"; успех;
[url=http://gta5yes.ru/]Gta Vice Psp[/url]

  • 1